?

Log in

No account? Create an account

Непобежденный Ленинград

История, истории, истории об истории

Previous Entry Share Flag Next Entry
Ах, война, что ты сделала подлая..
rlptrt
"Не знаю, какой мы с тобой подвиг совершим, но уже одно то, что эта девочка на войне…" к/ ф "В бой идут одни "старики"


Это — Гантимурова Альбина Александровна. Главстаршина 73-й отдельной морской стрелковой бригады (в последствии 90-я стрелковая дивизия), командир отделения разведки морской пехоты, кавалер орденов Славы II и III степени, "Красной Звезды", "Отечественной войны" и медали "За отвагу"
[Читать далее]
Родилась Альбина Александровна в 1926 году в Ленинграде. С началом войны вместе со школьными подругами ушла в ополчение. Несмотря на недостаток лет. Сначала попала в медсанбат, потом с ранением в госпиталь, из которого уже непосредственно в разведку морпехов. В морпехах всегда служили не маменькины сынки, и командовать отделением этих ребят — стоит многого. Она провоевала там почти всю войну. Много раз ходила за линию фронта, много раз участвовала в смертельных разведках боем. Ее отделение приносило много "языков". Все свои награды она получила на фронте, за боевую работу.

Из ее воспоминаний:

А в это время на углу: Маклина (ныне Английский проспект) и Садовой, стояли люди с подносами, собирали ценности в фонд обороны. Женщины снимали драгоценности, серьги, без всякого учета клали их на поднос. Мы тогда еще бегали туда смотреть, какие драгоценности бывают. Удивительное было время, как я сейчас вспоминаю.

Какое-то время я была просто солдатом, через какое-то время мне присвоили звание сержанта и потом старшего сержанта. Я командовала отделением разведчиков в морской пехоте. У меня в отделении были люди, которые имели уже детей, все взрослые уже были. Они меня называли кто дочкой, кто как. И несколько было молодых матросов. Я ими командовала, и меня все слушались, но не дай Бог кто-нибудь меня заденет другой — они в драку, все заступались за меня. Вот так прошла моя юность.


Я всегда оставалась все-таки женщиной, или, скорее девчонкой. Мне жалко было солдат, когда мы их брали в плен. Первого немца я взяла, один на один мы с ним боролись. У меня кстати фотография его есть, и фотография его невесты. Когда его уже допросили, его отправляли в тыл — а он же не знал, куда, и отдал мне свою фотографию и фотографию своей невесты. Я ему ноги перебила, потому что уже не знала, что с ним делать. Получилось так — он был в ячейке, а когда я перепрыгивала ячейку, он схватил меня за ногу. Я вырывалась, ему неудобно было, я по руке ему автоматом дала. Он выскочил из ячейки, и мы с ним молча боролись — я боялась голосом показать, что я женщина, он бы сразу понял, с кем имеет дело. А самое интересное — надо мной смеялись потом еще полгода: "ты когда в разведку идешь?" — "а что?" — "ты смотри, автомат с предохранителя сними". Когда я с этим немцем боролась, у меня автомат был на предохранителе. Я нажимаю на спусковой крючок, а он не стреляет. Все-таки я догадалась, и как-то у меня получилось снять автомат с предохранителя, я выстрелила и прострелила ему ноги. Он упал, ему ничего не оставалось делать. Но самое интересное, что он выскочил из ячейки без автомата. То есть он только силой должен был меня побороть. У него автомата не было, а у меня был. Я ему прострелила ноги, подползли ребята, все помогли сделать. Но все это было как во сне. Как я соображала, как все это делать — я тогда многого не знала. Притащили мы этого немца, сдали, его допросили, перевязали, и тогда он мне дал свою фотографию и фотографию своей невесты. Сказал при этом, что его уже не будет, но чтобы его невеста знала, что он ей был верен — и все в таком духе. С нами занимались все время немецким языком — как только свободное время, сразу учились. В основном военный язык — команды и все такое.

Все ордена я получила за разведку, за пленных. Но самая дорогая награда — это медаль "За отвагу". Она у меня старого образца, и все мне говорят: "что ты ленточку не сменишь?" А я говорю: "не хочу, это у меня самая дорогая награда". Разведка боем. И очень трудно подняться, когда делают артиллерийский налет, потом его переносят, и нам надо вставать и бежать вперед, и там брать кого-то. Это рассказывать так легко, а когда лежишь, через голову летят снаряды, пули и все что хотите. Прекратили огонь, перенесли дальше, и мы должны вставать и бежать. Залегли все, пехота залегла, и не поднять ее. Это такое чувство, и я сама испытала это чувство, когда кажется, что земля держит. Все отяжелело, ни ногу не поднять, ни руку не поднять. Вот она держит тебя. Я это испытала, и поэтому я об этом говорю. И у всех это было. Тогда командир крикнул: "Альбина, сними шапку!" У меня волосы были длинные. Сначала мне косы финкой пилили — не было ножниц, отпилили одну короче другой. Смех один, с меня можно было шарж рисовать. И он крикнул — чтобы все видели, что это девчонка. И этот крик и призыв — я встала и закричала "вперед!". Все парни встали и пошли вперед. Но все равно все сложилось для нас тогда неудачно, мы до конца не довели начатое. Но после боя подошел ко мне командующий, взял руку и просто положил туда эту медаль. А ребята потом надо мной подтрунивали как могли — документов-то у меня не было. Страшно нас удивило, когда адъютант принес мне удостоверение уже много времени спустя. Ведь мог же забыть — ну дал и дал, и что? До чего люди были обязательные, даже в такой момент. Это самая дорогая моя медаль.


Еще один эпизод я хотела бы рассказать, который показывает, что при всем этом я оставалась женщиной. Это уже в Польше было, когда поляки выселяли немцев — причем всех, гражданских. Мы стояли около трапа парохода, на котором их должны были увезти, потому что мы должны были на этом пароходе уйти, но потом решили их пропустить вперед, этих немецких женщин. Идет немка молодая, и у нее на руках ребенок, девочка. Девочка держит куклу. Она проходит по трапу, а там стояли поляки — солдаты или офицеры, фиг их знает. Они стояли двумя шеренгами, и немецкие женщины проходили между них. Вырывает поляк эту куклу у девчонки и бросает за борт. И во мне что-то проснулось, или материнское что-то, или то, что я женщина. Я как поддала этому поляку! А там канат был просто натянут, он перевернулся и в воду! Кричит "Матка боска, я тебя расстреляю, убью!" и так далее, но там со мной много было наших, так что мне не страшно было. Потом командир меня спрашивает: "на кой черт ты с ним связалась, с этим поляком?" — мы их называли поляки, с ударением на первый слог. Я говорю: "Неужели ему жалко, чтобы эта девочка несла куклу?" Потом они стали придумывать, что в кукле могло быть что-то зашито и так далее. Я говорю: "да бросьте вы, вон она эта кукла плавает, достаньте ее и посмотрите, нет в ней ничего".



Потом как-то раз нарвались мы на власовцев. Мы нарвались на них, заблудились, надо было влево идти, а мы пошли вправо, и слышим русскую речь. "Ребята, свои?" — "Свои!" И только мы встали, у нас сразу пять человек срезали. Но у нас был закон — всех раненых и убитых мы вытаскивали, никого не оставляли на земле. Всех убитых хоронили. И поэтому когда говорят о Власове, какой он хороший, и что он там хотел сделать — это все ерунда. В основном там были у него украинцы. Я не знаю, что с ними там было дальше. Но когда сейчас начинают их оправдывать — это надо было видеть все, потому что так спонтанно сказать, что он был такой-то, нельзя. У меня даже есть снимок, когда мы хороним наших товарищей, погибших в той стычке с власовцами. Потом в Германии был такой случай: я выскочила на середину улицы, и навстречу мне выскочил мальчишка с автоматом — фольксштурм, уже самый конец войны. А у меня автомат наготове, и рука на автомате. Он на меня посмотрел, заморгал и заплакал. Я на него посмотрела, и заплакала вместе с ним — мне так его жалко стало, стоит пацан с этим автоматом дурацким. И я его пихаю к разрушенному зданию, в подворотню. А он испугался, что я его расстреляю сейчас — у меня шапка на голове, не видно, девчонка я или парень. За руку меня схватил, а у него шапка слетела, я его по голове погладила. Еще пальцем погрозила, чтобы он не выходил оттуда. Я его лицо даже помню, этого испуганного мальчишки. все-таки.



Похороны разведчиков, погибших в стычке с власовцами. В центре — А. А. Гантимурова


Перед выходом в разведку у нас было такое особое состояние, нервное напряжение такое, что лучше было лишний раз не подходить к нам и вопросов не задавать. Как-то раз шли мы уже к передовой на задание, а там сидел взвод пехотинцев и лейтенант молодой с ними. А я, когда ходила, шапку держала в руках, и было видно, что я девушка. Этот лейтенант мне и говорит: "Эрзац-солдат, а ты куда?" Меня это "эрзац" так взбесило, что я подошла к нему и два раза ему по лицу изо всех сил врезала прикладом автомата. И дальше пошла. А поиск сложился неудачно — бывает так, как запнешься в начале, так все идет не так. Обнаружили нас, и мы отошли. Пришла в штаб докладывать, что задание, мол, не выполнено. А меня спрашивают в штабе: "а что еще случилось, когда туда шли?" Я говорю: "да ничего не случилось, все как обычно". Они говорят: "а это что?" — и выводят этого лейтенанта, а он весь забинтованный, не узнать. Я ему, оказывается, челюсть сломала. А я уже и забыла о нем. И вот он в дурацкой ситуации — что он будет говорить, что его ранило? Меня обещали посадить в яму — на передовой губа была в яме или большой воронке, но все обошлось.

Такие вот люди были...